[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Тварь держала удар. Хитин распределял энергию, как керамическая бронепластина, и двенадцатый калибр, который разнёс бы обычного раптора в клочья, лишь злил то, что сидело на крыше.

Я закрыл глаза. Интерфейс Евы работал лучше в темноте, когда зрительная кора не отвлекалась на внешние раздражители, и я нырнул в синюю сетку нейроинтерфейса, как ныряют в холодную воду, с головой.

— Ева! Турель на крыше! Забирай управление! — мысленно велел я.

— Пробиваю протоколы. — Голос Евы звучал в голове холодно, собранно, и под этой собранностью плескался ледяной азарт кошки, которая увидела мышь. — Огонь на себя, шеф!

Секунда. Я чувствовал, как она ломится через систему управления «Мамонта», взламывая один протокол за другим, обходя защиты, которые корпоративные программисты ставили от несанкционированного доступа. Раньше, с корпоративным поводком, это заняло бы минуты.

Сейчас, свободная от файрвола, Ева прошла все слои защиты за полторы секунды.

На крыше «Мамонта» ожила турель.

Серво-визг резанул по ушам, пронзительный, механический. Спаренная тридцатимиллиметровая автоматическая пушка, которая до этого мирно спала в бронированном коробе на крыше, развернулась на своей оси с такой скоростью, что Кира едва успела отдёрнуть ствол снайперки из технического люка. Пушка прошла мимо в сантиметрах, и ветер от её разворота шевельнул мокрые волосы снайперши.

— Мать моя!.. — выдохнула Кира, отдёргивая руки.

Пушка остановилась. Стволы смотрели вниз и вправо, туда, где на броне сидела тварь.

Огонь!

Первый снаряд ударил в хитиновый панцирь с расстояния в полметра. Тридцать миллиметров. Снаряд. Бронебойно-осколочный, рассчитанный на лёгкую бронетехнику.

ДУМ!

Вибрация прошла через весь корпус «Мамонта», от крыши до днища, и отдалась в зубах каждого, кто был внутри. Я почувствовал удар челюстями, потому что зубы клацнули сами, от резонанса, и я снова прикусил многострадальный язык.

ДУМ! ДУМ!

Два снаряда подряд. На крыше что-то лопнуло, влажно и громко, как лопается переспелый арбуз, брошенный с пятого этажа. Предсмертный визг прорезал грохот пушки, булькающий, захлёбывающийся, от которого Шнурок под скамьёй заскулил и вжался в пол ещё сильнее.

Туша скатилась с крыши. Тяжёлый, грузный звук тела, падающего в жидкую грязь, с таким чавканьем, что даже сквозь броню было слышно.

— Цель нейтрализована, — голос Евы в голове был спокойный, с лёгким удовлетворением. — Ещё две мелких особи по правому борту, дистанция пятнадцать метров, отходят.

— Фид! — я вжал кнопку интеркома. — Газ в пол! Дави всё, что впереди!

Рёв дизеля взвинтился до верхней ноты. «Мамонт» дёрнулся вперёд, и под колёсами что-то влажно хрустнуло, с тошнотворным звуком ломающихся костей и мягких тканей, которые не успели убраться с дороги двадцатитонной машины.

БТР качнулся, переваливаясь через препятствие, и по днищу прошёл глухой скребущий звук, как будто тварь пыталась цепляться даже мёртвая.

«Мамонт» вырвался на открытое пространство. Тряска ослабла, колёса нашли что-то твёрже грязи, и машина набрала скорость, оставляя позади рёв, скрежет и запах кислотной слизи, который ещё долго будет разъедать покрытие правого борта.

Я открыл глаза. Жёлтые стробоскопы мигали, заливая отсек неровным тревожным светом. Ампулы Дока катались по полу. Дюк сидел у борта, прижимая ладонь к рассечённой брови. Джин убирал пистолет-пулемёт на предохранитель, и его лицо было таким же спокойным, как до боя. Кира спрыгнула со скамьи и защёлкивала технический люк, из которого ещё сочилась дождевая вода.

Алиса уже ползла к Дюку с тампоном.

Снаружи тихо шипела кислота, доедая краску на правом борту, и этот звук, мерный, шелестящий, напоминал шёпот человека, который рассказывает что-то неприятное прямо тебе в ухо.

Сизый дым от выстрелов Дюка и Джина заполнил отсек. Вытяжка не справлялась, и пороховая гарь висела в воздухе плотным слоем, от которого щипало глаза и першило в горле.

Док ползал по полу на четвереньках, собирая ампулы. Его толстые пальцы ловили стеклянные цилиндрики, которые закатились в каждую щель рифлёного настила, и он укладывал их обратно в рюкзак с аккуратностью ювелира, проверяя каждую на трещины, прежде чем убрать.

Две ампулы оказались разбиты. Док посмотрел на осколки и мокрое пятно на полу с выражением человека, который подсчитал ущерб и решил, что выражаться вслух не станет, но запомнит.

Я проверил предохранитель ШАКа. Щелчок. Смахнул тыльной стороной ладони пот и мелкую крошку с визора, которая набилась туда от вибрации при стрельбе турели, и мир за бронестеклом стал чуть чётче, хотя чётче там было нечего: темнота, дождь и отблески мокрых стволов деревьев, проплывавших мимо в свете фар.

Медленно повернул голову к Коту.

Контрабандист всё это время пролежал на полу, свернувшись в позе эмбриона, накрыв голову грязной курткой. Из-под куртки торчали ботинки с развязанными шнурками и кончик загипсованной руки. Он не двигался, и если бы не мелкая дрожь, прокатывавшаяся по его телу волнами, можно было бы подумать, что его зашибло при ударе.

Кот убрал куртку. Медленно, осторожно, как человек, который не уверен, что хочет видеть то, что снаружи. Моргнул в сизом дыму. Его глаза, красные от гари и слёз, прошлись по отсеку.

Я видел, как работает его голова. Видел по глазам, по тому, как зрачки метались от одного ориентира к другому, фиксируя, считая, взвешивая. Мусорщик, контрабандист, человек, который выжил в Красной Зоне не силой, а хитростью, сейчас делал то, что умел лучше всего: калькулировал шансы.

Обычную группу, лёгкий вездеход мусорщиков с тонкой обшивкой и пукалками калибра девять миллиметров, эта тварь вскрыла бы за десять секунд. Как консервную банку. А мы отбились. Двадцать тонн брони, автоматическая пушка на крыше, и люди, которые стреляли не в молоко, а в цель.

Один процент выжить с ними. Ноль процентов выжить снаружи.

Арифметика, с которой не поспоришь.

Кот медленно сел, цепляясь здоровой рукой за край скамьи. Его трясло. Мелкой, частой дрожью, которая шла откуда-то из глубины грудной клетки и расходилась по телу, как рябь по воде.

Но глаза изменились. Безумие ушло, уступив место чему-то, что я узнал. Холодный, трезвый расчёт загнанного зверя, который перестал метаться и начал думать.

Здоровая рука полезла за пазуху грязной робы. Пальцы пошарили по внутреннему карману, и наружу появился сложенный вчетверо кусок пластиковой бумаги, засаленный, мятый, с потёртостями на сгибах. Старая топографическая карта. Следом вылез огрызок чёрного маркера с обгрызенным колпачком.

— У меня условие, — голос Кота был сиплым, надорванным, как у человека, который полчаса кричал на ветру. — Если… если я доведу вас до бункера на «Востоке-5»…

Он сглотнул. Облизнул потрескавшиеся губы:

— … ты отдашь мне свою долю с базы. И поможешь мне добраться до эвакуационного модуля. Я хочу убраться с этой планеты. Совсем.

«Совсем». Он произнёс это слово с такой тоской, с какой произносят имя человека, которого больше никогда не увидишь. Васька Кот хотел убраться с Терра-Прайм и никогда не возвращаться, и в этом желании было больше правды, чем во всей его истерике.

Я посмотрел на него. Кивнул. Один раз, коротко, жёстко. Так кивают, когда слова лишние, а обещание весит больше контракта с печатью.

— Слово сапёра. Рисуй, — указал я.

Кот развернул карту. Пластиковая бумага хрустнула, расправляясь на его колене, и край карты он прижал гипсом загипсованной руки, используя её как пресс-папье. На мятой поверхности проступили контурные линии высот, синие нитки рек и бурые пятна возвышенностей, нарисованные с той приблизительностью, которая выдавала не спутниковую съёмку, а ручную работу человека, который ходил этими маршрутами ногами.

Маркер заскрипел по пластику. Кривая чёрная линия потянулась от западного края карты, огибая красные зоны, ныряя в овраги, петляя между отметками, которые Кот подписывал короткими значками, понятными только ему.